Эймунтас Някрошюс: Я всегда старался быть свободным
31.10.2007
В воскресенье в Петербурге закончился 17-й Международный фестиваль «Балтийский дом». В этом году он был посвящен творчеству одного человека – литовского режиссера Эймунтаса Някрошюса и его театра MENO FORTAS. На сцене Балдома в течение 10 дней шли одни «хиты». Театр привез всего Шекспира («Гамлет», «Макбет» и «Отелло») и знаменитого «Фауста». Билеты были раскуплены задолго до начала фестиваля, зрители приезжали целыми автобусами из Новгорода и Москвы, а студенты городских вузов сидели на ступеньках забитого до отказа зала. Корреспондент Metro встретился с «виновником торжества» накануне закрытия фестиваля.
– Как вы оцениваете прошедший фестиваль? Ваши ощущения?
– Я всегда стараюсь все принимать умеренно. Никогда особенно не радуюсь, никогда стараюсь не грустить. Не хочу привыкать особенно ни к хорошему, не хочу привыкать и к плохому. Это создает какое-то внутреннее спокойствие.
– Вы всегда таким были или вы это в себе выработали?
– Наверное, всегда. Просто такая вот у меня…натура.
– Вы никогда не бываете злой, не ругаетесь?
– Бываю, конечно. Но долго держать зло на кого-то не могу, стараюсь сразу погасить в себе. Конечно, у меня выплески бывают, но тут же гашу.
– Вы видели, как много народу было на спектаклях, просто ломились люди.. Это же должно вас радовать?
– Конечно, мы же работаем для зрителей, Однозначно, это очень приятно, Особенно, что много молодых людей, которые создают этот фон хороший.
– Известно, что вам очень нравится бывать в Кронштадте. Что в нем такого особенного?
– Все-таки это стихия. И эти сооружения, и инженерные постройки, форты, и сам город с какой-то тайной и наверное, грустной историей. В Кронштадте нет такой глянцевой красоты, как в Европе. Когда-то в молодости может быть, в юношеском возрасте, мы хотели ехать в Кронштадт, учиться на моряков. Мечта была в восьмом классе.
– Какого мнения Вы о петербургской публике?
– Петербуржцы… Это не только зрители, но и жители Петербурга. Настолько отличаются какой-то внимательностью и дружелюбием. Допустим, если один человек случайно упал на улице, так к нему подбегают десять.
– Ну это же естественно?
– Естественно, да. А в других местах – упал, и упал, вставай. Два раза видел за эту неделю. Может, это просто так совпало. Так сбежались люди, так сбежались! А просто человек споткнулся на тротуаре.
– А в Европе – такая же история?
– Не думаю, что… Нет.
– На ваше ощущение свободы повлияло то, что Литва теперь – часть Европы?
– Не знаю, я всегда старался быть свободным, я особенной разницы не ощущаю между бывшими временами и сейчас. Это чисто субъективное.
– А у вас есть какое-то место, где вы любите бывать?
– Не родине, все-таки. Где я родился. Это маленьких хутор. Мои любимые места. Там мама живет.
– А молодежь там есть?
– Нет, молодежь уезжает за границу. Кто может, все уезжают, и это очень грустно, и жалко. Я летом ездил – все - молодежи нет, пустые улицы…
– Для вас важно, чтобы зрители были молодые?
– Не настолько важно. Конечно, я уважаю и молодых, и пожилых зрителей. Они для меня составляют одно целое. Но надежда есть, что молодые какой-то толчок получат от спектакля, и может, пойдут в режиссуру или в какую-то творческую профессию…
– Как у вас получается придумывать такие спектакли? Это само приходит или это прежде всего работа?
– Это работа. Конечно, усилия нужны, и иногда не хочется работать, и заставляешь себя. Дисциплина внутренняя должна быть, когда приступаешь к работе. Иногда бывают такие дни, что так трудно работать, и не хочешь работать, и не понимаешь вообще какого-то смысла, или какой-то кризис бывает. Никто не должен из актеров почувствовать, что ты сомневаешься. Тогда заставляешь себя вставать и идти. Каждый день. Если я прихожу неподготовленный на репетицию, я говорю: я не готов. Давайте, чтобы не тратить время расходимся до завтра.
– И ,наверное, после этого у вас уже ужасные ощущения целый день?
– Ужасные, да. А если и завтра еще не придумаешь, это уже в прогрессии идет.
– То есть надо всегда идти и знать, что ты будешь делать?
Конечно. Я знаю, есть режиссеры, которые приходят, импровизируют, и у них это прекрасно выходит. У меня не получается.
– Над вами же нет никакого начальника…
– Никогда не было начальника, никогда. Я сам не начальник, и никогда не был главным режиссером…
– Ну вы же- главный в театре?
– Не-е-ет… Я только режиссирую. Есть директор и другие люди.
– Но нет же человека, который может вам сказать, что что-то зрителям не понравится. Такого же не бывает?
– Бывает, но иногда я остаюсь при своем мнении. Но если это умно, конечно, поменяю. Если у меня что-то банально, какое-то место, и человек это говорит, хотя трудно воспринимать такие как будто жесткие слова, но я всегда приму это, учту и переделаю.
– А вы обижаетесь на критику?
– Знаете, всякая критика бывает. Если она точная, тогда очень-очень полезная режиссеру. Вообще-то критика – это хорошая вещь. Уровень театра зависит от уровня критики.
– У вас все актеры потрясающе двигаются на сцене. Кто придумывает эти движения? Вот у Гамлета движения были пальцами такие мелкие. Это вы им говорите?
– Это я им говорю. Какие-то акценты всегда должен режиссер делать.
– А как же танец? Вы же не хореограф?
– Конечно, нет. Я даже никогда и не показываю. Но если сможешь точно сказать, как надо сыграть, как представляешь, актеры точно и сделают. Это зависит от того, как передашь. Это должно быть очень коротко, очень ясно и очень точно. И тогда у актера никакой проблемы нет. Если начнешь как-то туманно объяснять, тогда заблудятся и актеры, и сам.
– Бывает, что вы с актерами ругаетесь, давите, кричите? Как по телевизору всегда режиссеров показывают.
– Ну нет, наверное. Ой, так не люблю такие фильмы! Там бывают такие показушники-режиссеры у них столько апломба, это так неестественно.Ты криками ничего не добьешься, ни-че-го.
– Давление вы оказываете на людей?
– Нет, даже если я и пытаюсь как-то, когда не идет творческий процесс, это все не хорошо. Нельзя какие-то запрещенные приемы применять к людям.
– Почему вы никогда не выходите на поклон?
– Зачем, зачем? Это актеры. Это они три часа, четыре часа играют. Их смотрит зритель.
– А вы что в это время делаете?
– Я сижу в технической части и смотрю спектакль
– Ну это же такой соблазн! Многие так делают. все бы кричали вам «Браво», хлопали…
– Не знаю. Если бы я так вышел, я на себя бы сказал: «Ты – нарцисс».
– И у вас никогда не было даже соблазна?
– Нет. Никогда. Зачем показывать, что вот я такой. Я не понимаю, когда выходит режиссер кланяться, мне становится стыдно.
– За него?
– Да. Это их, актеров, время. Вот закончились репетиции, вот тогда выходи перед актерами, и им поклонись, скажи спасибо, что поработали. И все.
– А вы и в жизни такой же скромный человек?
– Да, не могу же я иметь одни принципы, а жить по другим.
– Я нашла несколько определений, как вас называют в прессе: литовский гений, живой классик, даже режиссер-тяжеловес. Вы сами бы себя как назвали?
Я не понимаю, зачем мне какие-то рамки? Какие-то определения? Конечно, это перегиб. Даже неудобно мне становится слышать.
– Ваша семья тоже имеет отношение к театру?
– Да. Жена у меня художник-сценограф. Она русская, из Сибири. Познакомились еще в Москве. Два сына. Старший закончил недавно архитектурный, а младший учится на экономиста.
– Старший сын вам помогает?
– Да. Ну я не знаю, он будет в театре потом или не будет, но у него легко так получается.Он сценограф.
– То есть все эти потрясающие декорации он придумывает? Или жена? или все вместе?
– Не знаю. Один слово так сказал, другой так сказал… Как-то потом все осмыслили…
– Работать вместе людям близким – это хорошо или плохо для отношений?
– Я думаю, что хорошо. Потому что очень быстро можно что-то сделать. Допустим, один может долго мучиться, а когда кто-то тебя в колею направит, то легче. Но мы между собой никогда стараемся о театре и искусстве не говорить. Чтобы сохранять какие-то здоровые отношения между собой.
– Театр- дорогое дело? Вы ищите спонсоров?
– Не я ищу, это есть прекрасные люди, с которыми мы вместе работаем. Я в этом не участвую. Я никогда не жаловался, даже когда самые тяжелые временя были, и всегда мне встречались люди, которые умеют свое дело делать. Как-то судьба так сложилась. Я не вмешиваюсь в их дела, они не вмешиваются в мои дела. И мы уважаем друг друга.
– Можно разбогатеть с помощью театра?
– Конечно, ведь сколько есть режиссеров, которые много ставят, но наши гонорары нельзя сравнить с теми, которые получают на западе. Все равно мы, выходцы из бывшего СССР, считаемся третий сорт. Мы - это «они» - приехали и уехали…
– В одном из интервью Вы говорите, что не верите в Бога, а верите в судьбу.
– Первый раз такое слышу! Видите, как надо ответственно писать! Я никогда не смог бы такое сказать. Я – католик.
– Впереди ваш юбилей, 55 лет. Для Вас возраст имеет значение?
– Конечно, имеет. Боже мой, стареет человек. но это настолько естественный процесс, что я не боюсь, что так происходит, и не борюсь с тем, что так происходит.
– Вы не грустите по этому поводу?
– Никогда.
– А вы бы хотели быть снова 20-летним?
– В разговорах – хорошо так, в форме юмора История Фауста -про это.
– С возрастом человек легче живет? Тяжелее?
– Тяжелее, конечно. Знание – это как рюкзак. С годами он тяжелее, но легче не становится идти.
– Бывает ли у вас сейчас такое ощущение, как в детстве, знаете, когда ты просыпаешься – и счастлив?
– Нет, конечно. Бывает так, что утро, и ты понимаешь, что сегодня не надо никуда идти, и этого достаточно. Но так почти не получается. Все равно, какие-то заботы, заботы, в мыслях заботы, и в реальности заботы… и вот такого покоя несколько минут может бывает.
– Что вы любите делать, когда никуда не надо идти?
– Люблю ничего не делать. Ничего особенного у меня нет. Как все. Читаю, общаюсь с внучками… Это прекрасное ощущение.
– А вам все время надо читать по работе?
– Конечно, сейчас больше по обязанности. Все равно хочется не выбиться из контекста, из литературного, из театрального, из изобразительного. Все равно, ты должен знать, что происходит. Есть быстрое чтение, а есть произведения, когда замедляешь чтение, как в рапиде читаешь, и получаешь такое огромное удовольствие от того, что другой человек так мыслит прекрасно.
– Вы может назвать какого-нибудь автора?
– Конечно, недавно перечитывал заново Гомбровича. Эссе 1952 года. Это эмигрант-поляк, во Франции жил. Вообще есть такие умные люди, что даже себя ощущаешь неловко.
– Вы следите за политикой?
– Стараюсь быть в курсе дела. Новости, интернет, газеты… Но я никогда не вмешивался в политику, ни сейчас, ни раньше, ни комсомольцем, ни партийным не был. Один раз попросили, потом не хотели даже принимать.
– А пионером-то уж были, наверное?
– Нет, нет. Родители сказали, что нельзя. У нас в классе было только 3-4 пионера.
– Как Вы считаете, у нас все правильно происходит в России?
– Я думаю, что в России какие-то процессы как в совершенно другой планете происходят. И какая-то саморегуляция тут. И не играет роли, если кто-то вмешивается или не вмешивается, все равно, масштаб этой страны… Она как сама природа, от человеческого фактора не особенно и зависит.
– Когда вы в следующий раз приедете?
– Может быть, в следующем году, может быть, еще через год. Я не люблю загадывать на будущее. Анна Сирота, Фото Дмитрия Матвеева
Ваше мнение
|
|
