Андрей Могучий: "Интернет – пространство поэтическое"
05.12.2007
– Не хотели бы вы поставить какой-нибудь фильм?
– Конечно, хотел бы и давно этого хочу, более того – я сейчас занимаюсь движением в эту сторону, все сценарии написаны. Я думаю, что через какое-то время я все-таки сниму кино. Тут еще есть такой момент тривиальный. Сейчас только ленивый не снимает. Но у меня эта история такая застаревшая – я уже давно хочу снять кино. Но никаких поводов для этого у меня не было – только абстрактное желание. Сейчас и поводы появились. А какой фильм – вот этого не скажу.
– А наоборот – поставить на сцене спектакль по киносценарию?
– Я не понимаю таких проектов, как например, «Милашка» по «Тутси» с Дастином Хоффманом. Я вообще не врубаюсь, что это такое. Снят фильм – и прекрасно, зачем его делать на сцене? Я один раз взял киносценарий фильма Бергмана «Персона» и киносценарий Фассбиндера для спектакля «Две сестры». Но мне нужны были очень короткие фрагменты этих сценариев. Тогда я понял, что мне удобно и интересно работать с киносценариями, потому что там диалоги какие-то другие, и в этом смысле мне они ближе. В таком соединении кино с театром, конечно, есть что-то. Недавно были такие проекты – «Бешеные псы» на сцене, еще что-то такое, но для меня это абсолютно запредельная вещь. Вот например, «Город грехов» – взяли комикс, сделали кино. Это какой-то жанровый поступок, мне он интересен. Но я пока не вижу необходимости ставить «Войну и мир» Бондарчука на сцене. Хотя есть любители реконструкции фильма на площадке. Я этим заниматься не собираюсь. А если брать киносценарий на сцену – то это интересная тема.
– А в случае с Томом Стоппардом? Ваш театр ставил спектакль по пьесе «Розенкранц и Гильденстерн мертвы».
– Да, Алексей Слюсарчук ставил. Но ведь изначально это была пьеса! Пьеса совершенно гениальная, а фильм мне как-то не очень. Просто сам драматург, когда снимает фильм по своей же пьесе, видит все слишком буквально на пленке. Вот тут есть страшно интересная вещь. Мне кажется, что разделение профессий дает некий зазор между этими профессиями. Каждая из этих профессий авторская, и на соединении может возникнуть искра, когда кто-то бьется друг о друга. Или наоборот – есть зазор между драматургом и режиссером. Драматург видит все так, а режиссер – совсем иначе. И возникает подлинность какая-то. Иллюстративность в пьесе или в сценарии, мне кажется просто греховной. Я не только театры имею в виду. Чем буквальнее экранизация идет за произведением, тем хуже.
– В начале своей деятельности вы ставили спектакли по пьесам Эжена Ионеско, Сэмюэля Беккета. Не хотите вернуться к театру абсурда?
– Ионеско для меня – одна из важнейших фигур в театре, как и другие абсурдисты. И еще он мне дорог просто потому, что я с него начинал. Это («Лысая певица» – примечание мое) был первый спектакль, который меня социально адаптировал в театральном кругу. Может быть, я к этому и вернусь, я не знаю. Загадывать я не могу. Сейчас период театра абсурда формально прошел, он не очень современен и это все уже вчерашний день. Хотя я делал в 89-90 году пьесу Ионеско, которую он написал в 49 году, и совершенно не ощущал ее неактуальности на тот момент, а наоборот. Вообще выбор материала всегда зависит не от меня, а от какого-то количества факторов, которые вокруг меня складываются – тот театр, в котором я это делаю, та труппа, которая там есть, то время, страна, город. Может одна какая-то личность сильно повлиять. Или бюджет. Мне в общем-то все равно, какой он – маленький или большой, но он тоже влияет на выбор материала. У меня такого нет в жизни – я хочу сделать вот это и я начинаю это делать. Я иду за потоком жизни, результатом которого является выбор того или иного материала.
– Что, по вашему мнению, сейчас современно в театре? Что новенькое?
– Новенькое – все плохенькое. В основном, за исключением каких-то отдельных явлений. Это очень трудно определить словами. Новая драма, которая рванула в сторону социального аспекта, мне абсолютно неинтересна. Я не говорю, что она плохая – просто она мне непонятна. А вот люди, которые занимаются новой драмой, мне интересны – там есть много очень толковых, талантливых людей, которые уже начинают развиваться в иные, более интересные мне сферы. Поэтому я работаю с молодыми ребятами, драматургами, которые пишут пьесы вместе со мной. Хотя пишут они сами, но я являюсь художественным заказчиком. На сегодняшнем этапе я делаю несколько проектов, в которых пьесы для театра пишутся – для меня, для актеров, для театра. Основная проблема современной драматургии – это то, что она возомнила, что не нуждается в театре, в режиссуре. Она представила себя самодостаточной в виде текстов, но в таком виде она может вполне самодостаточно стоять на полке в любом доме. Как только вопрос касается пространства и времени, то тут возникает другой вид искусства – театр. И в этом смысле режиссура только в редких случаях, на мой взгляд, совпадает с современной драматургией. Наверное, этот разрыв можно ликвидировать разными способами, я попробую это сделать так, как я делаю. Сейчас есть еще один драматург, с которым я работаю – Максим Исаев. Меня страшно интересуют его работы. А из тем, мне кажется, сейчас очень важна тема виртуального пространства.
– Как вообще возможно интегрировать все новейшие технологии с театральным искусством?
– Я сейчас как раз этой проблемой занимаюсь. Ответа нет, но проблема меня интересует. Определенные перспективы есть. Я не имею в виду внедрение новых технологий в само искусство, на сцену, хотя это обязательно тоже произойдет. Будут какие-то виды театра, которые будут связаны с новейшими технологическими находками и открытиями. Но вместе с тем будет и обратное некое движение театра в виртуальное пространство – я не имею в виду трансляции в интернете, а какие-то более сложные художественные конфигурации. Я не могу пока сказать, но будут какие-то проекты, которые будут соединять то, что происходит в реальности, в каком-то локальном пространстве, с космосом. Интернет – это же такое поэтическое пространство, нематериальное – следовательно, духовное. Там нет бутербродов с колбасой и машин. Они есть, но их нельзя потрогать. В этом есть некая поэзия. Если художественная мысль сможет это освоить, тогда это может быть соединено с чем угодно, и театр станет контактно-энергетическим.
– Не кажется вам, что в последнее время зритель стал вырождаться, что ли? Многих людей молодого поколения совершенно не тянет в театр. С чем это связано, по вашему мнению?
– С всеобщим тотальным оглуплением. Я не социолог и не историк, не социальный психолог – не могу анализировать, какими причинами оно вызвано. Мне кажется, что виной тому и мы, и те же театры, и то же кино, и главное – телевидение, конечно. Меня удивляет не то, что произошло какое-то оглупление, а скорость, с которой оно произошло. Я вырос в какой-то другой стране, которая не страдала идиотизмом – при всех проблемах социального режима, при всех запретах, при всех несвободах страна была умнее. А сейчас стала глупее. Мне хочется на это как-то просто ответить – глупее, тупее. Я думаю, что в связи с этим перспективы у массовости театра невелики, а у элитарности – колоссальны. Чем сильнее будет развиваться Интернет или другие электронные виды искусства, тем больше будет такой андеграунд или какие-то такие маргинальные элитарные зоны, в которых можно будет почувствовать какую-то энергию от живого человека к живому человеку. Этим и ценен театр. Кино, например, станет электронным очень скоро, намного быстрее, чем мы можем себе это представить. Мы не заметим, как вместо фильмов с живыми актерами скоро появятся фильмы с электронными клонами. Через пять лет люди в кино вообще будут не нужны.
– Может быть, при Советской власти, когда внешнюю свободу ограничивали, было больше возможностей для творческой реализации, а сегодняшнее оглупление нации как раз и связано с неограниченной свободой?
– Это все иллюзии – по поводу неограниченной свободы. Просто тип ограничения стал иным. Для меня он гораздо более омерзителен, чем идеологический. Например, для меня не было выбора – я не выбирал ни политиков, ни колбасу в магазине, потому что был один сорт. Это плохо? Да, ужасно. Но когда я прихожу в супермаркет, а там восемьдесят колбас или девяносто тысяч йогуртов, я на выбор трачу энергию. Это становится предметом моего интереса. Я в это сильно втыкаюсь, какую колбасу выбрать – эту или эту? Разницы большой нет, но все равно это становится таким видом спорта. Мы живем в эпоху, когда предложение определяет спрос, постиндустриальное общество. И это мне не нравится. В этом смысле есть и очень сильные экономические рули, пиар-рули, которые делают несвободу гораздо более жесткой. Эта несвобода не проходит вне меня, она проходит внутри меня. А значит, я ее даже не замечаю – вот в чем ужас. От той несвободы, которую я видел в Советском Союзе, я как-то мог абстрагироваться. Несвобода буржуазная, с моей точки зрения, гораздо более опасна. Она как раз и действует на мозг, на подкорку. И мутация происходит гораздо более серьезная.
– Какие планы в наступающем году?
– Я опасаюсь отвечать на этот вопрос. Я могу только сказать, что наверняка планы мои будут связаны с двумя театрами – это театр Александринский и театр Формальный. В Александринке буду репетировать пьесу Миши Дурнякова, название которой я пока не могу сказать. Она еще в рабочем состоянии находится. Выпуск планируется на декабрь 2008 года. А в Формальном театре я репетирую пьесу Максима Исаева, которая, наверное, тоже будет как-то называться – названия все будут ближе к премьере. Помимо этого есть еще куча всяких разных предложений – и здесь, и в других странах. Но я пока про них не хочу говорить, потому что я нигде никаких обязательств не давал и контрактов не подписывал.
– Как вам работается в Александринском театре?
– Очень хорошо и комфортно – надо сплюнуть. На сегодняшний день это такой флагман театральный на карте Петербурга. Здесь помимо того, что есть такой жесткий порядок, что персонально мне не свойственно, но именно в случае Александринского театра мне это кажется правильным и нравится. Я очень хаотичный человек, мне этот дуализм кажется очень правильным и полезен лично для меня. Но при всей дисциплинарной жесткости, которая здесь присутствует, хотя она меня не в такой степени касается, как, я чувствую, она касается окружающих, есть определенная художественная свобода. И это соединение кажется мне правильным. Я не чувствую себя другим каким-то режиссером, то есть я не выполняю никаких заказов. Я должен, конечно, что-то выпускать, но это больше административный такой жест. А художественная воля здесь абсолютно с одной стороны свободна, с другой – подчинена определенной ясной стратегии художественной этого театра, которая мне нравится. Мне нравится политика театра, мне нравится, каких режиссеров приглашает Фокин, мне нравятся спектакли, которые они делают. Они могут быть спорными, но они явно находятся в европейском мейнстриме. И это моя область.
– На кого вы ориентируетесь в искусстве? Кто вас сподвиг заниматься театром?
– Это какая-то цепь случайностей, как и вся жизнь. Вопрос в угадывании этих случайностей. Воля проявляется только в выборе. А в остальном жизнь подкатывает как-то сама. Были однокурсники какие-то не технические, какое-то общее увлечение театром в то время на очень серьезном уровне. Но это не значит, что я прочитал какую-то книгу и из-за какого-то там Тарковского… Хотя, конечно, Тарковский, Бергман в кино и Анатолий Васильев и Георгий Товстоногов в театре на меня повлияли. Какие-то люди, которых на излете карьеры я видел воочию. Причины, по которым я поменял профессию, одни, а эталоны в художественном мире – другие. Их не так уж много. Одно из важных обстоятельств – это было время. Тогда уже в открытую можно было читать какие-то самиздатовские вещи – в тюрьму за это не сажали, это давало возможность знакомиться с Хармсом или Гумилевым. Наверное, это еще какой-то шпионский налет. Интерес мой лежит в этой линии – Андрей Белый, Гоголь, Хармс, Сорокин. Или Босх, Брегель. Хотя с возрастом поле интересов расширяется.
Надежда Дажунц
Ваше мнение
|
|
